Юрий закурил, повернулся на спину. Не спеша потекли мысли. Было время, глухие годы, когда Иван Карамазов в трактире спросил брата Алешу: «Если для счастья людей нужно принести в жертву всего одного только ребеночка, замучить его, - взялся бы ты, ради счастья людей, замучит ребеночка?»
Иван Карамазов полагал, что поставил перед Алешей неразрешимую загадку. Алеша тогда не ответил, промолчал… Замучить ребенка!.. Что может быть страшнее!.. Да хотя бы ради роскошного счастья всего человечества… Проклято было бы тогда такое счастье… А карамазовская загадка решалась просто, теперь ее отгадали: да, да, замучил бы, но только ребенком этим пуская буду я… Да и пустая это загадка, измышленная, умозрительная. Жизнь сама предложила другую: ради спасения от мук хотя бы одного – вот этого – ребенка готовы ли все, кто считает себя человеком, встать на смерть?
Вопрос прямой и ясный. И Гриша, и Иван-пулеметчик, и остальные четверо, могуче похрапывающие в землянке, и он – Юрий – отвечают: готовы.
Юрий опять набил трубочку. Горло его раздувало злобой. Ладно, с философией кончим. Вопрос ставим практически: требуем счет, - три миллиона нацистов за одну эту девчонку, три миллиона долговязых блондинов с коровьими ресницами и похабными мозгами…
Ваня-пулеметчик взял котелок и полез через кусты на самое днот оврага, где протекал ручей и в одном месте образовался омут. Там он, когда выпадала минута, ловил раков.
Ваня стащил гимнастерку и рубашку, лег на живот у края омута и начал шарить руками в тине, иногда – так глубоко, что приходилось окунать голову в воду. Нащупав рака, Ваня приговаривал: «Попался, Ганс-шнапс пучеглазый… Не интересно тебе… Давай, давай в котелок». Один раз, пуская пузыри, он ушел в студеную воду чуть не по пояс, а когда выпрямился, в руке у него бил хвостом огромный зеленый рачище. За спиной Вани весело засмеялся нежный голосок. Сгоняя ладонью воду с волос и лица, он обернулся, - смеялась девчока…
- Ты чего? Разве можно над солдатом смеяться?
Девочка широко открыла голубые глаза, брови ее поднялись, заломились – вот-вот расплачется…
- Шучу я с тобой, Машка, не плачь.
- Я не Маша, я – Валя, - ответила девочка.
- Ага, вот и сказала, как зовут, ну – молодчина.
У Вани зуб на зуб не попадал, надел рубашку и гимнастерку, подсел к Вале и обнял ее за плечи, притянув к себе.
- Раков наедимся?
- Наедимся, - ответила она.
А покуда покурим, ладно?
- Ладно…
Ваня оторвал газетную полосочку, согнул, аппетитно насыпал махорочки из жестяной коробки, свернул, дернул по языку:
- Ты не меня не серчай, Валя. Лейтенант Юрий приказал мне узнать про тебя всю подноготную. Он, конечно, строгий, но справедливый; но, конечно, я не выполню приказание – мне будет бучка…
Ваня вытащил из кармана «Катюшу», приладив, раза три ударил железкой по кремню, приятно запахло фитильком, - закурил.
- Давай, давай, рассказывай…
Из Валиных коротеньких рассказов (в этот день и в последующие) выяснилось: Валя жила с матерью, Матреной Храбровской, в селе Владимирском. Старший Валин брат, Андрей, служил в Красной Армии, младший, Миша, в прошлом году пропал без вести, когда село захватили немцы.
Матрена Храброва очень боялась одного человека и, увидев его в окошко, говорила с тихой злобой: «Опять антихрист по дворам пошел, пропасти на него нет…». Когда Валя спрашивала: «Мама, почему называешь Михея Ивановича антихристом?» - мать отвечала: «Большая будешь – узнаешь… А ты, Валька, больше помалкивай… Что мать в избе говорит, не разноси на хвосте-то… Смотри…»
Жили они голодно. У них были три курочки – две белые и одна желтенькая – и почтенный петух, который все отдавал курам, что ни найдет. Матрена их все прятала от немцев в разные места. Говорила: «Солнышко весной пригреет, будут наши курочки нести три яичка в день, тогда, доченька, повеселеешь…»
Однажды на заре, - недели три тому назад – Матрена разбудила Валю. «Доченька, - сказала она, - надень мои сапоги, накинь платок, сходи посмотри – на кого петух сердится, не лиса ли пробралась в сарай…»
Валя влезла в материны сапоги, накинула платок, вышла на двор и увидела: дверь в сарае отворена, калитка отворена, кур нет, один петух бегает по двору, сердито хлопочет. Валя ахнула, выглянула за калитку… От их двора шел немецкий солдат, неся за ноги кур, - у них уж и крылья висели… Валя крикнула, побежала за солдатом. Он вместе с курами вскочил в крытый грузовик, откуда из-за брезента весело заревело несколько голосов, и машина укатила. Валя только вдогонку: «Дяденька, дяденька, это же наши курочки…»
На другой стороне улицы, наискосок от Матрениной избы, была новая кирпичная школа. Не так уж давно туда приехала машина с людьми в черных шинелях и черных фуражках; парты и книги они выкинули на двор, окна замазали мелом, палисадник опутали колючей проволокой, и стало в школе гестапо. Мимо этого места владимирские и не ходили, а Матрена, когда нужно было отлучиться от двора, лазила через плетень в проулок.
Валя, все еще стоя на улице, увидела, как оттуда, из гестапо, вышел Михей Иванович, стуча ногами слез мимо часового с крыльца и, как пьяный, мутно зашагал.
Лицо у него было синее, - так показалось Вале, - все в морщинах, будто он отвернулся от света. Дойдя до Вали, остановился, уперся в нее плоскими глазами: «Ты чего? Глядеть на меня? Ах, поганка!» - ударил Валю по голове и стал топтать сапогом, но все мимо да мимо. А Матрена уже бежала от ворот, вскрикивала диким голосом и с хода вцепилась ногтями в налитое, круглое лицо Михея: «Ты за что, ты за что ударил мою дочь!» - повалила его на спину и хлестала по щекам. «Антихрист проклятый!».
Он был не то пьян, не то испугался и только болтал руками и ногами, и Матрена колотила его, покуда на крыльце гестапо кто-то, хлопнув дверью, не закричал резко.
Этой потасовки Михей не простил Валиной матери. Ночью к ним в избу вошли с карманными фонарями два черных солдата и стали у двери. Вошел офицер с длинной шеей, с маленьким лицом без подбородка, а за ним – Михей Иванович.
Матрена задрожала, прислонилась к печке: «Конец мой пришел, доченька…» - прошептала.
Михей выдернул Валину руку из ее руки и толкнул Валю за перегородку, где стояла кровать. «Прикажете произвести обыск, господин обер-лейтенант?»
Офицер сел за стол и ответил медленно по-русски: «Делай свое дело».
В дверную щель Валя видела, как Михей вскочил на лавку и прямо полез к образнице в красный угол.
«Так и есть, господин обер-лейтенант, письмо здесь от ейного от сына Мишки…»
Валя слышала, как мать ответила тихо и ясно: «Письмо подкинутое… Верьте мне, господин… Сын мой Михаил пропал в прошлом году, все на селе знают… Не может быть письма от него…».
Офицер вынул белую папиросницу, раскрыл, сразу оттуда высунулась папироса и зажегся огонек..
Михей сказал: «Хи-хи, хитро, скажите…»
Офицер закурил, верхняя губа его была длиннее нижней, он поставил локти на стол и начал читать письмо.
Михей, скривясь, зашептал: «Его, его письмо, Мишки, он в отряде разведчиком, с матерью ссылается… А другой ее сын, Андрей, летает через фронт к этим партизанам…»
«Верьте, господин, не может он мне писать, я неграмотная…» - опять проговорила Матрена.
«А вот мы сейчас узнаем, грамотная ты или неграмотная. – у офицера вдруг обозначились жилы во всю длинную шею. – Я не буду с тобой терять время. Советую тебе сразу сказать всю правду, так как боль будет ужасна.
– Он повернул голову через плечо к черным солдатам. – Приготовить веревку, скамью, жаровню».
И вдруг из-под тени козырька фуражки стал глядеть на Матренины посиневшие руки, сложенные на животе…
